Додати в закладки
![Додати в закладки links.i.ua](/social/linksiua.gif)
![Додати в закладки uca.kiev.ua](/social/ucakievua.gif)
![Додати в закладки facebook.com](/social/facebook.gif)
![Додати в закладки google.com](/social/google.gif)
![Додати в закладки del.icio.us](/social/delicio.gif)
![Додати в закладки technorati.com](/social/technorati.gif)
![Додати в закладки bobrdobr.ru](/social/bobrdobr.gif)
![Додати в закладки moemesto.ru](/social/moemesto.gif)
![Додати в закладки memori.ru](/social/memori.gif)
![Додати в закладки linkstore.ru](/social/linkstore.gif)
![Додати в закладки news2.ru](/social/news2.gif)
![Додати в закладки rumarkz.ru](/social/rumarkz.gif)
![Додати в закладки smi2.ru](/social/smi2.gif)
![Додати в закладки zakladki.yandex.ru](/social/zakladki.gif)
![Додати в закладки ruspace.ru](/social/ruspace.gif)
![Додати в закладки mister-wong.ru](/social/misterwong.gif)
![Додати в закладки toodoo.ru](/social/toodoo.gif)
![Додати в інші сервіси закладок](/social/sm-share-uk.gif)
![RSS - Стрічка новин сайту.](/rss/rss_button.png)
Переклад
![Натисни для перекладу. Сlick to translate.](http://translate.googleapis.com/translate_static/img/mini_google.png)
![]() Вхід в УЧАН Анонімний форум з обміну зображеннями і жартами. |
|
![Завантажити книгу Завантажити книгу](/ukrkniga-text/work/addbook.png)
Скачати одним файлом. Книга: Кейнс «Загальна теорія зайнятості, проценту і грошей» ГЛАВА 1 Общая теория
ГЛАВА 24 Заключительные замечания о социальной философии, к которой может привести
Наиболее значительными пороками экономического общества, в котором мы
живем, являются его неспособность обеспечить полную занятость, а также его
произвольное и несправедливое распределение богатства и доходов. Связь
изложенной выше теории с первой частью проблемы очевидна. Но есть также два
важных аспекта, касающихся второй ее части.
С конца XIX в. был достигнут значительный прогресс в устранении
чрезмерного неравенства богатства и доходов посредством прямых налогов:
подоходного, добавочного прогрессивного и налога с наследства, особенно в
Великобритании. Многие хотели бы пойти по этому пути еще дальше, но их
останавливают два соображения. Отчасти они опасаются, что слишком велик
станет соблазн ловких уклонений, а также что слишком уменьшатся стимулы к
принятию на себя риска. Главным же образом их смущает, как я думаю,
представление, что рост капитала зависит от силы побуждения к
индивидуальному сбережению и что в отношении большей части этого роста мы
зависим от сбережения богатых людей за счет их излишков. Наши аргументы не
затрагивают первого из этих соображений. Но они могут существенно изменить
отношение ко второму. Мы видели, что до достижения уровня полной занятости
рост капитала вообще не стимулируется слабой склонностью к потреблению, а,
напротив, сдерживается ею. Только в условиях полной занятости слабая
склонность к потреблению способствует росту капитала. Более того, опыт
показывает, что в нынешних условиях сбережения учреждений и фондов погашения
более чем достаточны, и мероприятия, направленные на перераспределение
доходов и ведущие к усилению склонности к потреблению, могут оказаться
весьма благоприятными для роста капитала.
Путаные представления по этому вопросу, бытующие среди широкой публики,
можно проиллюстрировать очень распространенным мнением о том, что налог на
наследство является причиной уменьшения богатства страны. Если государство
использует поступления от налога на наследство на покрытие своих обычных
расходов, так что налоги на доходы и на потребление соответственно
уменьшаются или вовсе отменяются, тогда, конечно, верно, что политика
высоких налогов на наследство увеличивает склонность общества к потреблению,
усиливает, как правило (т. е. за исключением условий полной занятости),
также и побуждение к инвестированию, то традиционно выводимое заключение как
раз противоположно истине.
Таким образом, наш анализ приводит к выводу, что в современных условиях
рост богатства не только не зависит от воздержания состоятельных людей, как
обычно думают, но, скорее всего, сдерживается им. Одно из главных социальных
оправданий большого неравенства в распределении богатства, следовательно,
отпадает. Я не утверждаю, что нет других причин, не затрагиваемых нашей
теорией, которые могут в определенных обстоятельствах оправдать известную
степень неравенства. Но этим устраняется одна из самых важных причин, по
которой до сих пор мы считали необходимым действовать с большой
осторожностью. Это особенно касается нашего отношения к налогу на
наследство, так как некоторые соображения в пользу неравенства доходов явно
неприменимы в той же мере к неравенству наследств.
Что касается меня, то я полагаю, что есть известные социальные и
психологические оправдания значительного неравенства доходов и богатства,
однако не для столь большого разрыва, какой имеет место в настоящее время.
Есть такие нужные виды человеческой деятельности, для успешного
осуществления которых требуются меркантильная заинтересованность и общие
условия частной собственности на капитал. Более того, опасные человеческие
наклонности можно направить по сравнительно безобидному руслу там, где
существуют перспективы ''делать деньги'' и накапливать личное богатство. Эти
же наклонности, если они не могут быть удовлетворены таким путем, могут
найти выход в жестокости, безрассудном стремлении к личной власти и влиянию
и других формах самовозвеличивания. Лучше, чтобы человек тиранил свои
текущие счета, чем своих сограждан. И хотя часто говорят, что первое - это
лишь средство ко второму, все-таки иногда это представляет хоть какую-то
альтернативу. Но не обязательно, чтобы для поощрения названных видов
деятельности и удовлетворения наклонностей, о которых идет речь, игра велась
по таким высоким ставкам как сейчас. И гораздо меньшие ставки будут служить
так же хорошо, как только игроки привыкнут к ним. Задачу преобразования
человеческой натуры не следует смешивать с задачей руководства людьми. Хотя
в идеальном обществе люди, может быть, и будут так обучены или воспитаны,
чтобы не чувствовать интереса к выигрышу, все же мудрое и благоразумное
государственное руководство должно дать возможность вести игру в
соответствии с установленными правилами и ограничениями до тех пор, пока
средний человек или хотя бы значительная часть общества остаются сильно
подверженными страсти ''делать деньги''.
II
Есть, однако, еще один, более фундаментальный вывод из нашей теории,
имеющий отношение к сохранению неравенства в распределении богатства в
будущем, а именно - наша теория процента. До сих пор относительно высокую
норму процента оправдывали необходимостью создания достаточного побуждения к
сбережению. Но мы показали, что величина эффективного сбережения неизбежно
определяется размерами инвестиций и что увеличению размера последних
содействует низкая норма процента, если только мы не будем пытаться
стимулировать инвестиции этим путем вне условий полной занятости. Отсюда
следует, что нам всего выгоднее снижать норму процента до такого ее
отношения к величине предельной эффективности капитала, при которой будет
обеспечена полная занятость.
Не может быть сомнения в том, что, исходя из этого критерия, норма
процента должна быть гораздо ниже уровня, существовавшего до сих пор, и,
насколько можно судить по изменениям предельной эффективности капитала в
соответствии с увеличением массы капитала, норма процента, вероятно,
постоянно будет снижаться, если окажется возможным поддерживать неизменно
более или менее полную занятость, исключая случаи какого-либо чрезвычайного
изменения в совокупной склонности к потреблению (учитывая и потребление
государства).
Я убежден, что спрос на капитал ограничен узкими рамками в том смысле,
что было бы нетрудно увеличить массу капитала до такого объема, при котором
его предельная эффективность упала бы до очень низкого уровня. Это не
значит, что пользование капитальными средствами не стоило бы почти ничего;
это означает, что пользование капитальными средствами приносило бы доход,
несколько превышающий стоимость их физического и морального износа, плюс
небольшую надбавку за риск и вознаграждение за мастерство и самостоятельное
принятие решений. Короче говоря, весь доход, приносимый товарами длительного
пользования в течение всего срока их службы, так же как и товарами
кратковременного пользования, как раз покрывал бы издержки на оплату труда,
связанные с их производством, плюс надбавку за риск и вознаграждение за
мастерство и надзор.
Далее, хотя такое положение и совместимо с некоторым индивидуализмом, оно
означало бы эвтаназию рантье и, следовательно, эвтаназию все более
усиливающегося гнета капиталистов, имеющих возможность эксплуатировать
обусловленную недостатком ценность капитала. Процент в нынешних условиях
вовсе не является вознаграждением за какую-нибудь действительно понесенную
жертву, так же как и земельная рента. Собственник капитала может получить
процент потому, что капитал редок, так же как и собственник земли может
получить ренту потому, что количество земли ограниченно. Но тогда как
редкость земли может обусловливаться присущими только земле свойствами, для
редкости капитала таких причин нет. Особая причина такой редкости в смысле
подлинной жертвы, которую можно было бы компенсировать предложением
вознаграждения в виде процента, не могла бы существовать в течение
длительного времени, за исключением тех случаев, когда индивидуальная
склонность к потреблению оказалась бы настолько высокой, что чистые
сбережения в условиях полной занятости были бы исчерпаны еще до образования
достаточного изобилия капитала. Но даже и в этих случаях могли бы
поддерживаться общественные сбережения, осуществляемые с помощью государства
на таком уровне, который обеспечил бы рост капитала до размеров, когда
перестал бы ощущаться его недостаток.
Я рассматриваю поэтому рантьерскую особенность капитализма как переходную
фазу, которая исчезнет после выполнения своей миссии. А с исчезновением этой
рантьерской черты изменится и многое другое. Кроме того, большим
преимуществом того хода развития событий, который я защищаю, будет то, что
эвтаназия рантье как нефункционирующего инвестора не будет внезапной, а
явится постепенным и длительным продолжением процесса, наблюдаемого в
последнее время в Великобритании, и не потребует никакой революции.
Таким образом, мы можем стремиться на практике (и в этом нет ничего
недостижимого) к увеличению массы капитала, пока он не перестанет быть
редким, так что нефункционирующий инвестор уже больше не будет получать
премии, и к такой системе прямых налогов, которая позволила бы поставить на
службу обществу ум, энергию и квалификацию финансистов, предпринимателей et
hos genus omne (настолько преданных своему ремеслу, что их труд можно будет
получить гораздо дешевле, чем теперь) за разумное вознаграждение.
В то же время мы должны признать, что только опыт покажет, насколько
общая воля, воплощенная в политике государства, должна быть направлена на
усиление и укрепление побуждения инвестировать и насколько безопасно
стимулировать среднюю склонность к потреблению, не отказываясь от цели
лишить капитал его ценности, обусловленной редкостью, в течение одного или
двух поколений. Может случиться, что склонность к потреблению будет
настолько усилена понижением нормы процента, что полная занятость будет
достигнута при темпах накопления, лишь немногим больших, чем нынешние. В
этом случае систему повышенного обложения налогом крупных доходов и
наследства могут подвергнуть критике за то, что она ведет к полной занятости
при более низких темпах накопления капитала, чем в настоящее время. Не
следует думать, что я отвергаю возможность или даже вероятность такого
исхода. В подобных вещах не следует слишком поспешно предсказывать, как
средний человек будет реагировать на изменение обстановки. Если, однако,
окажется возможно без особого труда обеспечить приближение к полной
занятости при темпах накопления, немногим больших, чем сейчас, то по крайней
мере одна важная проблема будет решена. И тогда остается особый вопрос: в
каких размерах и какими средствами правомерно и разумно призывать нынешнее
поколение к ограничению своего потребления ради того, чтобы обеспечить с
течением времени достаточные инвестиции для будущих поколений?
III
В некоторых других отношениях вышеизложенная теория является по своим
выводам умеренно консервативной. Хотя она и указывает на жизненную
необходимость создания централизованного контроля в вопросах, которые ныне в
основном предоставлены частной инициативе, многие обширные сферы
деятельности остаются незатронутыми. Государство должно будет оказывать свое
руководящее влияние на склонность к потреблению частично путем
соответствующей системы налогов, частично фиксированием нормы процента и,
возможно, другими способами. Более того, представляется маловероятным, чтобы
влияние банковской политики на норму процента было само по себе достаточно
для обеспечения оптимального размера инвестиций. Я представляю себе поэтому,
что достаточно широкая социализация инвестиций окажется единственным
средством, чтобы обеспечить приближение к полной занятости, хотя это не
должно исключать всякого рода компромиссы и способы сотрудничества
государства с частной инициативой. Но, помимо этого, нет очевидных оснований
для системы государственного социализма*, которая охватила бы большую часть
экономической жизни общества. Не собственность на орудия производства
существенна для государства. Если бы государство могло определять общий
объем ресурсов, предназначенных для увеличения орудий производства и
основных ставок вознаграждения владельцев этих ресурсов, этим было бы
достигнуто все, что необходимо. Кроме того, необходимые меры социализации
можно вводить постепенно, не ломая установившихся традиций общества.
Наша критика общепринятой классической экономической теории заключалась
не столько в отыскании логических изъянов ее анализа, сколько в установлении
того факта, что ее молчаливые предпосылки редко или даже никогда не бывают
убедительны и что она не может разрешить экономических проблем реальной
жизни. Но если наша система централизованного контроля приведет к
установлению общего объема производства, настолько близкого к полной
занятости, насколько это вообще возможно, то с этого момента классическая
теория вновь обретет силу. Если принять объем продукции за величину данную,
т. е. определяемую факторами, лежащими вне классической схемы мышления,
тогда не будет возражений против классического анализа того способа,
посредством которого частные эгоистические интересы определяют, что именно
должно быть произведено, в каких пропорциях нужно для этого соединить
факторы производства и как распределить между ними стоимость конечного
продукта. И еще: если уж мы разрешили по-иному проблему бережливости, то не
будет- возражений против современной классической теории в отношении степени
совместимости между собой частных и общественных интересов в условиях
совершенной и несовершенной конкуренции. Таким образом, помимо необходимости
централизованного контроля для достижения согласованности между склонностью
к потреблению и побуждением инвестировать, имеется не больше оснований для
социализации экономической жизни, чем прежде.
Конкретно говоря, я не вижу оснований полагать, что существующая система
плохо использует те факторы производства, которые она вообще использует.
Конечно, случаются просчеты в предвидении, но их не избежать и при
централизованном принятии решений. Когда из 10 млн. желающих и способных
работать людей занято 9 млн., то у нас нет данных утверждать, что труд этих
9 млн. используется неправильно. Претензии к нынешней системе состоят не в
том, что труд этих 9 млн. людей должен использоваться для выполнения других
задач, а в том, что нужно найти работу еще одному миллиону человек. Именно в
определении объема занятости, а не в распределении труда тех, кто уже
работает, существующая система оказалась непригодной.
Итак, я согласен с Гезеллом в том, что результатом заполнения пробелов
классической теории должно быть не устранение ''манчестерской системы'', а
выяснение условий, которых требует свободная игра экономических сил для
того, чтобы она могла привести к реализации всех потенциальных возможностей
производства. Учреждение централизованного контроля, необходимого для
обеспечения полной занятости, потребует, конечно, значительного расширения
традиционных функций правительства. Кроме того, в современной классической
теории обращается внимание на различные условия, в которых свободная игра
экономических сил нуждается в обуздании или руководстве. Но все же остаются
широкие возможности для проявления частной инициативы и ответственности. В
пределах этих возможностей традиционные преимущества индивидуализма
сохранятся и далее.
Вспомним на минуту, в чем заключаются эти преимущества. Отчасти это
преимущества эффективности, обусловленные децентрализацией и влиянием личной
заинтересованности. Преимущества эффективности, вытекающие из
децентрализации принятия решений и индивидуальной ответственности, возможно,
даже более значительны, чем полагали в XIX в., и реакция против призыва к
личной заинтересованности, пожалуй, зашла слишком далеко. Но всего ценнее
индивидуализм, если он может быть очищен от дефектов и злоупотреблений; это
лучшая гарантия личной свободы в том смысле, что по сравнению со всеми
другими условиями он чрезвычайно расширяет возможности для осуществления
личного выбора. Он служит также лучшей гарантией разнообразия жизни, прямо
вытекающего из широких возможностей личного выбора, потеря которых является
величайшей из всех потерь- в гомогенном или тоталитарном государстве. Ибо
это разнообразие сохраняет традиции, которые воплощают в себе наиболее
верный и успешный выбор предшествующих поколений. Оно окрашивает настоящее в
переливающиеся цвета фантазии, и будучи служанкой опыта в такой же мере, как
традиции и фантазия, оно является наиболее могущественным средством для
достижения лучшего будущего.
Поэтому, хотя расширение функций правительства в связи с задачей
координации склонности к потреблению и побуждения инвестировать показалось
бы публицисту XIX в. или современному американскому финансисту ужасающим
покушением на основы индивидуализма, я, наоборот, защищаю его как
единственное практически возможное средство избежать полного разрушения
существующих экономических форм и как условие для успешного функционирования
личной инициативы.
Если эффективный спрос недостаточен, то растрата ресурсов, связанная с
ним, представляет собой не только нетерпимый общественный скандал. Отдельный
предприниматель, который захотел бы ввести эти ресурсы в действие, тоже
оказывается в очень невыгодном положении. Игра случая, в которую он
включается, дает частые проигрыши, и все игроки обязательно проигрывают,
если у них хватает энергии и надежды испытать счастье на всех картах. До сих
пор прирост мирового богатства отставал от совокупных позитивных
индивидуальных сбережений. Разница состояла из потерь тех, чье мужество и
инициатива не подкреплялись исключительными способностями или необычайным
везением. При соответствующем эффективном спросе достаточно и средних
способностей, и средней удачи.
IV
Я упомянул мимоходом, что новая система может оказаться более
благоприятной для сохранения мира, чем старая. Стоит еще раз остановиться на
этой стороне дела и подчеркнуть ее.
Войны имеют разные причины. Диктаторы и прочие, кому войны сулят, как они
по крайней мере надеются, приятное волнение, могут без труда играть на
естественной воинственности народов. Но самое большое значение имеют,
помогая им раздувать пламя народного гнева, экономические причины войны, а
именно - чрезмерный рост населения и конкурентная борьба за рынки. Именно
второй фактор, который, вероятно, играл основную роль в XIX в. и может
сыграть ее опять, имеет наиболее непосредственное отношение к нашей теме.
В предшествующей главе я указал, что в условиях laissez-faire внутри
страны и при наличии международного золотого стандарта, что было характерно
для второй половины XIX в., правительства не располагали никакими другими
средствами для смягчения экономических бедствий в своих странах, кроме
конкурентной борьбы за рынки. Ведь все средства борьбы с хронической или
перемежающейся безработицей были запрещены, кроме мер, направленных на
улучшение торгового баланса за счет его поступлений.
Таким образом, хотя экономисты и привыкли расхваливать господствующую
международную систему как обеспечивающую преимущества международного
разделения труда, а также гармоническое сочетание интересов различных
народов, в ней заключены и менее благотворные начала. Несомненно, здравым
смыслом и правильной оценкой хода событий руководствовались те
государственные деятели, которые полагали, что если богатая старая страна
пренебрегает борьбой за рынки, то ее процветание померкнет и прекратится. Но
если народы научатся обеспечивать себе полную занятость с помощью внутренней
политики (и, добавим, если они смогут к тому же достигнуть равновесия в
динамике населения), тогда не должно быть мощных экономических сил,
рассчитанных на противопоставление интересов одной страны интересам ее
соседей. Возможности для международного разделения труда и международного
кредита на подходящих условиях останутся и в этом случае. Но тогда больше не
будет настоятельных причин, в силу которых одна страна вынуждена навязывать
свои товары другим или отвергать предложения своего соседа не потому, что ей
необходимо раздобыть средства для оплаты товаров, которые она хочет купить,
а с определенным намерением нарушить равновесие платежей и изменить торговый
баланс в свою пользу. Международная торговля перестала бы быть тем, чем она
является сейчас, а именно - отчаянной попыткой поддержания занятости внутри
страны путем форсирования экспорта и ограничения импорта. Даже в случае
успеха это лишь перекладывает проблему безработицы на плечи соседа,
оказавшегося самым слабым в борьбе. Международная торговля стала бы
добровольным и беспрепятственным обменом товаров и услуг на взаимовыгодной
основе.
V
Не является ли осуществление этих идей призрачной мечтой? Может быть, они
имеют недостаточные корни в тех мотивах, которые управляют политическим
развитием общества? Не являются ли интересы, подавление которых они
предполагают, более сильными и более очевидными, чем те, которым они должны
служить?
Я не пытаюсь ответить здесь на эти вопросы. Потребовался бы целый том
совершенно иного характера, чтобы обрисовать даже в самых общих чертах те
практические меры, в которые эти идеи могли бы постепенно воплотиться. Но
если сами идеи правильны - а из этой гипотезы автор неизбежно должен
исходить,- то было бы ошибкой, как я считаю, оспаривать их потенциальные
возможности. В настоящее время люди особенно ждут более глубокого диагноза,
особенно готовы принять его и испробовать на деле все, что будет казаться
имеющим хоть какие-нибудь шансы на успех. Но даже и помимо этого
современного умонастроения, идеи экономистов и политических мыслителей - и
когда они правы, и когда ошибаются - имеют гораздо большее значение, чем
принято думать. В действительности только они и правят миром. Люди практики,
которые считают себя совершенно неподверженными интеллектуальным влияниям,
обычно являются рабами какого-нибудь экономиста прошлого. Безумцы, стоящие у
власти, которые слышат голоса с неба, извлекают свои сумасбродные идеи из
творений какого-нибудь академического писаки, сочинявшего несколько лет
назад. Я уверен, что сила корыстных интересов значительно преувеличивается
по сравнению с постепенным усилением влияния идей. Правда, это происходит не
сразу, а по истечении некоторого периода времени. В области экономической и
политической философии не так уж много людей, поддающихся влиянию новых
теорий, после того как они достигли 25- или 30-летнего возраста, и поэтому
идеи, которые государственные служащие, политические деятели и даже
агитаторы используют в текущих событиях, по большей части не являются
новейшими. Но рано или поздно именно идеи, а не корыстные интересы
становятся опасными и для добра, и для зла.
Книга: Кейнс «Загальна теорія зайнятості, проценту і грошей» ГЛАВА 1 Общая теория
ЗМІСТ
На попередню
|